Политическая речь. История вопроса: Философия

Философия

Античная философия является одним из источников, которые могут быть полезны для исследования политической речи. Философия Гераклита, а затем Сократа, Платона и Аристотеля возникла как реакция на зарождение и победу в греческом полисе софистики.

В софистике патологическая речь впервые сознательно выдвигается как орудие социальной инженерии и, в частности, гностического образования. Симптомом духовной болезни всего общества является то, что софист становится одним из его идеологических столпов, и конкретно в том, что люди идут учиться к софистам. Следовательно, проблема заключается не только в софистах, а также и во всех тех, кто не имеет любви к истине.

Философия платоников и перипатетиков стремилась дать ответ на вопрос о природе этой новой для того времени власти. Где властвует демагог? В области мнимого, сообщает мнения. Аргументы софиста основаны на неразличении истины и лжи и созданы для обмана слушателей. За этим социальным аппаратом софистики скрывается революционный переворот: публичная речь более не ведет к познанию неизменной Истины. Все слова и понятия становятся лишь инструментами, и овладение этими инструментами делает софиста совершенно бесстрашным перед лицом Истины, с которой он соприкасается в лице истинного философа.

Сократический метод, форма диалогов у Платона, метафизика Аристотеля — все это ответ на патологические речи софистов. Размышления над тем, как отвечать софистам, что неправильно в их доказательствах, привели Сократа к выводу о необходимости определений того, что есть предмет в своем существе. Такие определения должны, как выяснил Сократ, опираться на учение о Боге как о Благе Самом по Себе. Соответственно, здравая речь есть речь нравственная, сообщающая истину, а речь софистов — безнравственная, сообщающая ложь.

Стало также ясно, что говорить о предмете, как он есть, может только тот, кто является «специалистом» в этой области, то есть человеком нравственным, бескорыстно любящим истину. Проблема софистики состоит в том, что софист не является специалистом ни в какой области и менее всего в области бытия человеком. То есть его говорение — пустое, основанное лишь на иррациональном и безнравственном намерении говорить.

Философия античных школ, о которых мы говорим, стала ответом на видимую непобедимость софистов в чисто словесном споре, и для того, чтобы победить софистов понадобился такой кружной путь: через обращение к природе Истины и к природе человека.

Перечислим вкратце темы древней и новой философии, которые будут для нас существенны в анализе патологической речи Нового времени.

Гераклит: Ум (единый ум), глупость.

Платон: Речь разумная. Форма диалога — как драма познания, выявляющая в участниках любовь или ненависть к истине. Истина всегда будет закрыта от того, кто Ее не достоин. Кому же можно говорить об истине, кому излагать истинное учение? У Платона мы встречаем запрещение записывать учение или, что то же, говорить об учении с неподготовленными слушателями.

Аристотель: Определенность значения слов. Слово что-то обозначает, и притом что-то одно. Необходимое и случайное в предмете. Возможность определений. Доказательства основываются на определениях.

Лейбниц: Ясное и неясное, условное и безусловное в речи, в определениях.

Новейшая философия

Переходя к новейшей философии, следует признаться, что она является наследницей не философии, а софистики. Это относится и к философии жизни (Ницше, Бергсон), и к персонализму, и к экзистенциализму, и к марксизму. Поэтому для обзора мы выбираем всего двух современных философов, которые выделяются антисофистической позицией: Лео Штраусса и Эриха Фогелена.

Лео Штраусс

В своем сочинении 1952 года «Преследование и искусство письменной речи» (Persecution and the art of writing) Лео Штраусс (Leo Strauss, 1899-1973) совершил прорыв в области анализа политической речи.

Штраусс подвергает анализу утверждение Готхольда Лессинга о том, что у всех философов есть эзотерическое (атеистическое) и экзотерическое (конформное по отношению к принятым в обществе мнениям) учение. Штраусс показывает, что Лессинг прав, когда говорит о философах в иудаистской и магометанской среде, но неправ относительно философов Античности и христианского Средневековья.

В Античности атеист непременно был бы разоблачен методами философского анализа (диалектики), чему служили определения сущности вещей у Сократа, Платона, Аристотеля. В христианском государстве атеист и еретик не могли уйти от разоблачения и преследования за неверие. Совсем иначе дело обстоит с правомыслием в современном обществе, которое является в этом отношении преемником средневекового иудаизма и магометанства.

Штраусс пишет: «Для христианина священная доктрина – это Богооткровенное богословие. Для иудея и магометанина священная доктрина есть, прежде всего, юридическая интерпретация Божественного Закона (Талмуд или Фикх). В этом втором смысле Священная доктрина имеет меньше общего с философией, нежели в Христианстве. В сущности по этой причине положение философии в иудаизме и исламе гораздо менее устойчиво, нежели в Христианстве, где философия стала неотъемлемой частью официально признаваемого, и даже обязательного, обучения богословов. Такое различие отчасти объясняет коллапс философских исследований в исламском и иудейском мире, коллапс, который не имеет параллелей в Западном христианском мире» (Strauss 1980, 19).

Действительно, Святые Отцы Церкви занимались метафизическими вопросами о сущности, когда опровергали ереси, боролись с язычеством и атеизмом. Учение о сущности и ипостаси входит в сам Символ веры и является существенно необходимым для изложения православного учения Церкви о Троице, о Боговоплощении, о Таинствах. Неслучайно св. Иоанн Дамаскин начинает свое сочинение «Источник знания» с «Диалектических и философских глав», за которыми следуют «О ста ересях вкратце» и «Точное изложение православной веры».

Благодаря философским инструментам можно выяснить, совпадают ли друг с другом форма и содержание воззрений того или иного человека. В результате ересь, иноверие и неверие не могут пройти незамеченными. Эта ортодоксия распространяется не только на область собственно богословия, но и на философию, как видно, например, из сочинений св. Василия Великого, св. Григория Нисского, св. Иоанна Дамаскина.

Иудаизм, магометанство и современная массовая религия обходятся без богословия, и это дарует возможность атеистам благополучно существовать внутри этих сообществ, при том условии, что атеист грамотно уходит от преследования.

Штраусс перечисляет различные способы ухода от преследования, в том числе: неопределенность речи, изобретение новых терминов, употребление привычных терминов в новых значениях (без предупреждения об этом), противоречивость, двусмысленность, лакуны (умолчания), вопросы, которые остаются без ответов, и др.

Штраусс делает важное замечание относительно религиозной ортодоксии и атеистических приемов ухода от преследования, рассматривая случай, когда автор делает атеистическое заявление в одном месте, а в другом или во многих других случаях предлагает хотя и искаженное, но вроде бы ортодоксальное учение. Штраусс отмечает, что здесь мы определенно можем установить подлинные убеждения автора. Штраусс рассуждает: если ортодоксальные утверждения могут быть истолкованы как уступка общественному мнению, то объяснить атеистические заявления можно только тем, что автор именно так и думал на самом деле.

Штраусс рассматривает и довольно сложные случаи, например, вопрос о названиях глав, эпиграфах, обращений к читателю, секретных словах, служащих намеками на истинные воззрения автора, или тот случай, когда в одних сочинениях Аль-Фараби излагает достаточно ортодоксальные мнения о жизни после смерти, причем именно в тех, где он говорит как бы от себя. Там же, где он якобы излагает учение Платона или Аристотеля Аль-Фараби как бы от их имени провозглашает, что счастье есть только в этой жизни и все противоположные мнения – о счастии за гробом – являются бреднями и «сказками старых баб» (см. Strauss, Leo. Persecution and the art of writing. — Chicago: The University of Chicago Press, 1980. P. 14). Таким образом, якобы частное мнение автора совпадает с общепринятым в обществе, а его фундированное заявление — противоречит.

Эрих Фогелен

Особое место в нашем исследовании в ряду источников занимает американо-австрийский философ Эрих Фогелен (Erich Hermann Wilhelm Vögelin, 1901 — 1985). Фогелен сформулировал и описал целую группу понятий, которыми мы пользуемся: «первая реальность», «вторая реальность», «патологическая речь», «новый человек», «светский мистицизм», «демоническая закрытость», «гностический коран» и др. Фогелен переложил для нашего века платоновскую мысль о порядке в душе и о порядке соответствия ему общественного порядка. В этом отношении Фогелен занимает не последнее место в ряду философов порядка: Константина Леонтьева, Льва Тихомирова, которые однако не уделяли столько, сколько Фогелен, внимания проблемам безнравственной коммуникации и др.

Эрих Фогелен исследовал психопатологические состояния современного человека, классифицировав их как три духовные болезни века: глупость, неграмотность и бесстыдство. Для исследования этих вопросов Фогелен разработал и отточил ряд инструментов, в частности, метод критической антропологии.

Фогелен делает важное замечание, что идеологии не предлагают теории, идеи или истины, а являются частью реальности и в таком качестве должны подвергаться исследованию.

О платоновском диалоге Фогелен сообщает, что это драма познания, показывающая, кто из его участников любит истину ради нее самой, а кто как средство к достижению прагматических целей. В духовно больном обществе более невозможно разумное обсуждение существенных вопросов: «Невозможно вступать в разумное обсуждение с тем, кто отрицает осмысленный порядок» (Voegelin, Eric. From Enlightenment to Revolution. — Durham, N.C: Duke University Press, 1975. — P. 276.). Подлинный диалог запрещен современным государством, осуждается духовно больным обществом. Допускаются исключительно сочинения идеологов и непременно в их кораническом виде, то есть в единственно принятом истолковании.

Фогелен исследовал также различные жанры патологической речи, например, мыслеформы, которые служат своего рода «волшебными» посредниками в гностическом диалоге.

Фогелен рассмотрел такую важную сторону патологической речи как одержимость, демоническая закрытость, когда язык становится самостоятельной второй реальностью и начинает произносить себя через посредство человека. Фогелен отмечает, что патологическая речь индуцирует в слушателях гностическое опьянение, а средства массовой информации и коммуникации становятся средством анестезии, опьянения масс.

Школа Эриха Фогелена (Клаус Вондунг и др.) в настоящее время в основном занимается исследованиями политической символики, светского культа в тоталитарных и либеральных режимах, в частности, Вондунг исследовал жанры и приемы в описаниях светского апокалипсиса.

Продолжение следует

Роман Вершилло